Путешествие в Цфат

ГОЛУБОЙ ВОЗДУШНЫЙ ШАР

Цфат 025Световая точка в моем пятом путешествии по Израилю – небо Цфата. Высокое небо, с плоской крыши рассмотренное, внутренним зрением сфотографированное, но неожиданно для меня самой не зафиксированное, а растворившееся в пространстве меня. Или даже растворившее меня в самом себе.

Анастасия ЯРОВАЯ

Фото — http://lyonka72.livejournal.com
То ли я в небе, то ли небо во мне. Это как с кофе – добавь в обычную воду, поставь джезву на огонь, подожди… А когда пена сойдет – и аромат, и вкус, и послевкусие, все будет в той воде.
Все стало в той во мне от добавления в меня цфатского неба.

Небо там везде. В окнах и в дверях, в стыках древних камней, из которых сложены дома и улицы, в мозаиках и витражах, в картинах и вышивках, в привычном туристическом ширпотребе и в неожиданном настоящем среди всей этой бестолковой мишуры.
Да есть ли, впрочем, там бестолковое…
Ходили кругами. Не заблудились, нет. Просто так выходило: в лабиринте лестниц и переходов, где улицы как переулки, а лучше бы сказать еще проще – проулки. Некая легкая гулкость слова, его краткая протяжность и мгновенность до поворота – лучше всего описывает цфатские улицы.
Не так себе город – центр изучения каббалы. Тайное знание как изучить? А вот так – в таких проулках, под таким высоким небом.

Какое небо высокое? Описать горы облаков, и свою крохотность под ним, свою очарованную ничтожность, свой восторженный трепет и непреодолимое желание – рукой дотянуться, коснуться, вложить руку в эту воздушную синь, как в воду, и ощутить, как пальцы омывает поток вечности. Такое небо в Цфате – с дополнительными смыслами, сопутствующими оттенками.
Сидеть на плоской крыше и взглядом бежать по близкой горе Мерон, говорят, самой высокой в Галилее. Такой высокой, что зимой на ней – снег, а что такое снег, как не облака, опустившиеся на землю?
Небо, я же говорю: там небо — везде.
А коль так, то стекается сюда неизбежно разный творческий люд: и творить, и любить, и парить… Все здесь можно, все здесь доступно. Даже на уровне созвучия – галереи в Галилее. И сам Цфат – как большой цех, в котором рождение искусства предопределено: ткешь ли ковер, пишешь ли маслом, пером ли, выпускаешь ли в мир услышанные небесные звуки, превращаешь ли тайные знаки в знание.
А зачем тебе знать? Да разве можно пройти мимо и не узнать, ежели есть такая возможность?! В Цфате – вот она, возможность. На каждом шагу. Раскрой глаза и сердце – и всматривайся. Ушами вслушивайся, пальцами вживляйся, душой впитывай.

Как? Каааак?! Разве ты не знаешь, зачем Он создал человека? – давным-давно, с округлившимися от удивления глазами спросили меня.
Жизнь земная есть лишь подготовка к жизни вечной, — привычно ответила я слышанное и читанное много раз. Потом продолжила, что Бог есть Любовь. И сказала, что если с первым утверждением я бы еще, совершенно богохульно, поспорила, то вот со вторым — согласна абсолютно.
Меня слушали и не перебивали.
Ну, хорошо, — сдалась я. – А по вашей, по иудейской версии, зачем Он нас создал?
Для диалога, — сказали мне просто.
Для диалога!
Совершенно потрясающая журналистская версия мироустройства.
В Цфате она получает свое подтверждение на тонком уровне: вдруг осознаешь, что иначе – просто не может быть. Почему-то именно в Цфате, а не в Иерусалиме.
Под небом голубым есть город золотой…
Золотой город – это Иерусалим. Цфат – город по пастернаковски синий. (Да, верно, Бараташвили, но ведь голос-то – Пастернака…)

Цвет небесный, синий цвет,
Полюбил я с малых лет.
В детстве он мне означал
Синеву иных начал.

И теперь, когда достиг
Я вершины дней своих,
В жертву остальным цветам
Голубого не отдам.

Он прекрасен без прикрас.
Это цвет любимых глаз.
Это взгляд бездонный твой,
Напоенный синевой.

Это цвет моей мечты.
Это краска высоты.
В этот голубой раствор
Погружен земной простор…

Это и есть Цфат: город с таким настроением, в котором высота, легкость переходов, деревья, вросшие в стены домов и – синь.

— А помнишь, как тень искали? Орешки ели и питу с авокадо, сидя на ступеньках какого-то крыльца – дверь была закрыта давно и наглухо. Время от времени мимо шли люди, а мы сидели в тени, жевали и разговаривали ни о чем и обо всем… И лавка-галерея многоярусная, в которой чайнички для полевого костра. Они афинжАнами называются по-арабски. Ну, уже сейчас архаичное слово… Там в одном углу, за дверью был набросок такой странный, нехарактерный: куст сирени. Не куст даже — ветка большая. Густой сирени. как каша просто! Не совсем эрец-исраэлитский рисунок… Не характерный для.
— … и там же — не в той же лавочке, а просто ТАМ ЖЕ, — была синяя курица нарисована. Прямо на стене. Такое граффити — простенькое, но совершенно очаровательное. Точнее, курица была белая, но контур, который выхватывал этот кусок стены и превращал его в курицу, он был синий, как и все в Цфате. А гребешок был красный. Маленький ярко-красный гребешок алел, как флажок, над головой. «Горит на солнышке флажок, как будто я его поджог!» — переиначивал на свой манер кто-то из моих мальчишек Агнию Львовну. И ведь переиначку помню, но не помню — кто именно.

Свойство моей памяти. Точнее сказать — свойство моего беспамятства. Вроде бы моя память, а вроде и нет. На калейдоскоп похоже: красивый узор от моего движения руки возник, но, что ли, я автор этой неповторимой картинки? Я – всего лишь рука, которую легко толкнули под локоть, и вышло, то, что вышло. Если получилось красиво – порадуемся все вместе. Но моей заслуги тут нет никакой, ни малейшей. Просто калейдоскоп в руках держу. И не больше.
Любое повествование обычно укладывается между двумя созвучными глаголами: от «помнишь» к «понимаешь». Так, обращаясь к памяти, мы хотим получить подтверждение. Если не нашей правоты, то хотя бы права – высказать то и так, как нам увиделось. То, что называется, не заглядывая в путеводители, не нагружая текст фамилиями, датами, квадратными километрами, количеством шекелей и прочей бытовой белибердой, от которой, однако, никуда не денешься, ибо такова селяви.
Да, подробности и детали бытового свойства – нужны. Не только для того, чтобы рассказ вышел связным. Но чтобы, различая их, как вешки, не заплутать в пространстве собственной памяти.
И вот так, разматывая клубок с этой ариадниной нитью, которая в лабиринте воспоминаний то ли выводит нас к своему персональному Минотавру, то ли – наоборот показывает нам путь наружу, на свободу, под это бескрайнее голубое небо. Высокое – во втором – главном смысле, — этого простого прилагательного. И теперь, когда я говорю «север» — а Цфат, он на севере страны, равно как и гроты Рош а Никра, где я была в самое первое путешествие по стране, — во мне сразу вспыхивает строчка из письма «когда черепаха морская. И катер…» Она никому не понятна и никому ни о чем не говорит, но на фоне того катера и той черепахи есть одна из счастливейших моих фотографий в жизни.

Я не верю фотографиям, хотя именно они – правдивы и бесстрастны. Имеют свойство летописца и хронографа. Но как снять ТО небо, ТУ его высоту и полет собственной души, которая стартует с плоской крыши и – растворяется вдруг в этой синеве. И видишь ее, летящую, спешащую, не желающую возвращаться…
Девочка плачет, шарик улетел…

Ведь помните, как заканчивается, да же?
А шарик вернулся. А он голубой.

Автор благодарит за путешествие в Цфат Илону Рубинштейн

Реклама

2 комментария to “Путешествие в Цфат”

  1. Анастасия! какое чудесное описание, впечатление, не могу даже слова подобрать — эссе, наверное.
    Спасибо, получила большое удовольствие!

Ваше мнение

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: