Человек-театр

Я, ТРОМБОН

ELIAS FAINGERSH (2) (Medium)

Элиас Файнгерш, Шут, который играет на тромбоне 

Алиса САДОГУРСКАЯ – специально для журнала «Исрагео»

«Этого артиста называют «Человек-театр». Его шоу «Trombon magic» — спектакль, где Элиас Файнгерш — и композитор, и исполнитель, и драматический актер, и клоун, и мим, и режиссер всего этого действа. От игры на тромбоне он переходит к речитативу-пению, чтению стихов на разных языках, рассказу о свадьбе своей бабушки. На этом концерте он исполняет «Болеро» Равеля, собственные сочинения, в том числе сцены из его авторских музыкальных спектаклей «Гадкий утенок», «Гамлет», «Сон Ромео». А также предлагает зрителям-слушателям придумать тему и отвечает блестящей импровизацией на заявки. Это спектакль музыки, где сама музыка является и сюжетом, и героем спектакля, и собственно музыкой, где лиризм, юмор, добрая грусть и пародия — все, как в театре жизни».

— Элиас, расскажите, пожалуйста, как пришло решение, что в жизни вы будете заниматься музыкой и ничем другим?

— Просто понял это, причем очень рано. Я поступил в училище в 15 лет и уже тогда не мог представить для себя ничего другого. У меня был кризис жанра один раз. Это случилось в Нью-Йорке, когда я работал в «Метрополитен-Опера» — в лучшем оркестре в оперном мире. Совершенно потрясающее место. Я там работал, играл в этом оркестре и… мне не нравилась эта работа. Я прекрасно давал себе отчет, что лучшего места в мире нет и быть не может. И мне не нравилось. Сама работа мне не нравилась.

Помню, я подумал тогда, что даже при самом прекрасном раскладе в жизни, я буду сидеть на этом стуле еще сорок лет. И меня абсолютно удручала такая перспектива. Это была даже не депрессия, но как-то очень грустно стало от подобных мыслей. А какие еще у меня были варианты? Я хотел играть…

Мой учитель по композиции в Нью-Йорке Дэвид Нун, заметивший мое мрачное настроение, спросил: «А что ты хочешь делать? Скажи мне, пусть это даже, по-твоему, всего лишь фантазия». Я ответил, что хочу играть свою музыку на тромбоне. Он мне сказал: «Ну, играй». Я удивился: «Но как? Надо же как-то жить… есть, платить по счетам…». Он подумал, а потом сказал: «Ты готов жить в однокомнатной квартире, не иметь машины, но заниматься своим любимым делом?» Я кивнул, конечно, готов. Он говорит: «Тогда поезжай в Швецию, там проще». И оказался совершенно прав, в Швеции проще, чем в Нью-Йорке. Так пришло это решение, и у меня словно камень с души свалился. С тех самых пор я пишу свою музыку и создаю собственные спектакли. И больше у меня никогда не было сомнений по этому поводу.

— Быть солистом означает создать свой бренд, это предполагает, что вы должны соответствовать ожиданиям слушателей и вместе с тем, личным установкам, которые и определяют вашу уникальность. Музыку вы выбираете, опираясь на мнение слушателей, или руководствуясь собственным вкусом?

— Есть какие-то вещи, которые мне хочется сделать в силу разных обстоятельств. Мне интересен результат, интересно посмотреть, как получится. Но то, что я выношу на публику, проходит очень серьезный отбор.

Я довольно часто работаю с театром, поэтому у меня много музыки, созданной к театральным постановкам.

В каком-то смысле я могу сравнить себя с Высоцким. Восхищаюсь личностью этого человека. Он совершенно фантастический артист, люблю его музыку и поэзию. Высоцкий не просто бард, он философ. Очень многие из его песен — это музыка к спектаклям и фильмам. Спектаклей и фильмов уже никто не помнит, а музыка осталась.

Часто, работая над спектаклем, я думаю: «А вот это я хотел бы сыграть потом в своих концертах».

Кроме того, возникают ситуации, когда нужно вписаться в заданный формат. Как-то раз на телевидении мне сформулировали задачу таким образом: «Нам нужна вещь на шесть минут». А у меня не было «вещи на шесть минут»! У меня есть на три или на восемь, или на девять, но это же не музыкальная характеристика. Пришлось написать музыкальное произведение ровно на шесть минут, которое точно вписалось именно в эту телевизионную программу.

Теперь у меня есть несколько таких вот универсальных вещиц, которые созданы по необходимости и, тем не менее, я их тоже люблю.

Поэтому, возвращаясь к вопросу, скажу, что музыка создается по-разному. Не то, чтобы ты приходишь куда-то и там ждешь вдохновения. Вдохновение — это прекрасное чувство, но нужно включать свой профессионализм и работать в заданной теме. И ты просыпаешься с утра и работаешь. Вот, как хирург, к примеру, делает операцию, он ведь не может сказать «к сожалению, вдохновения не было, как-то не пошло у меня сегодня». Поэтому я очень стараюсь, чтобы была какая-то внутренняя дисциплина, особенно, когда это касается концертов и работы над новым материалом. Критериев появления в репертуаре той или иной вещи множество — интерес, заказ, вдохновение, но существуют и какие-то личные предпочтения.

— Вы исполняете музыку и других композиторов тоже?

— Не так много. Для меня писали и пишут много, но я далеко не все беру. Я — привередливый.

— Пишут для солирующего тромбона?

— Нет, специально под меня, не столько под тромбон соло, сколько под меня. Потому что то, что я делаю с тромбоном — не все могут уже… или еще, не знаю. Я использую много театральных моментов… Для меня специально было написано какое-то количество музыкальных произведений, многие я играю, что-то — нет, некоторые только собираюсь играть.

Очень люблю играть «Болеро» Равеля. Мне кажется, это замечательно звучит в исполнении тромбона с электроникой.

— Вы о том, что можно накладывать одну партию на другую?

— Да, звуки наслаиваются друг на друга, все это растет и ширится… То есть, для меня немаловажно как это может быть сделано.

— Другими словами, у вас есть определенные технические требования, которые вписываются или нет в вашу манеру игры?

— Именно так.

К вопросу о самобрендировании и имидже — на сцену вы выходите не всегда во фраке, как в Королевской опере. Иногда это какие-то чудные балахоны, иногда простые джинсы. Это случайно так получается или тоже часть представления?

— Образы, в которых я выхожу на сцену, продуманы. Я часто посмеиваюсь, собираясь на выступление: «Ну, и где моя концертная майка, концертные джинсы и концертные кеды?» И у меня таки есть концертная майка, джинсы и кеды. Выглядит все очень просто, но на самом деле я всегда вожу с собой

именно эти вещи. Здесь, например, я буду играть в красивом балахоне.

Одно время я работал, а теперь и дружу с ребятами из рижского отделения журнала мод «L’Officiele” — фотографом Олегом Зерновым и стилистом Олей Колотовой. Очень простые и умные люди, с практическим взглядом на стиль, без выпендрежа, поэтому получается хорошо. Я обычно звоню и говорю: «Оля, мне нужна твоя помощь». Она мне по скайпу советует: «Вот тут поправь, здесь чуть-чуть прибери, вот так хорошо».

В Королевской опере, играя «Гадкого утенка», я выходил во фраке. Это была задумка художника по костюмам. В спектакле «Гамлет», если вы обратили внимание, Гамлет выходит во фраке, но фрак попроще и без бабочки, а на щеке — пластырь. Потому что все в оркестре сидят во фраках, а этот парень — он немножко расхристанный, то есть он, с одной стороны, из королевской семьи — и, поэтому, во фраке, но при этом от своих королевских родственников дистанцируется. И вот он не может разобраться, как далеко ему нужно от них уйти.

Что касается грима, то, когда я играл в спектаклях и фильмах, меня гримировали, но грим я не люблю. Грим придуман для того, чтобы видеть лицо актера на сцене амфитеатра метров за 100 от зрителя. Мне это чуждо.

— Ваш знаменитый тромбон с двумя раструбами — это дань имиджу? Или второй раструб действительно необходим для исполнения ваших произведений?

— Это зависит от произведения. У моего тромбона два раструба и его специально для меня сделал немецкий мастер. В каких-то произведениях необходим второй раструб, в каких-то нет. «Гамлета», например, я всегда играю с двумя раструбами. Если второй раструб не нужен, я стараюсь играть без него, хотя бы потому, что инструмент становится легче. Когда стоишь 2-3 часа на сцене, вес имеет значение.

Или, например, разбирать тромбон, как я это делаю в некоторых произведениях, со вторым раструбом очень трудно. Он становится громоздким и только кажется, что это просто. Когда он с двумя раструбами, мне нужно укладывать его на пол, значит, надо наклониться, положить, подняться — теряется темп. Поэтому я выбираю, где его использовать, а где нет.

— Как определить жанр «Тромбон-мэджик»? Это концерт, музыкальный спектакль, шоу, перфоманс. Впрочем, тому, что вы делаете на сцене, трудно дать название: это сплав музыки, театра, клоунады … Чего еще?

— Это концерт-спектакль-встреча, имеющий множество составляющих: сначала звучит электронная музыка, благодаря которой человек уносится в совершенно иной мир, потом все действо переносится на землю и происходит беседа со зрителем, далее идет сцена из спектакля. Это очень пластичный жанр, который постоянно претерпевает какие-то метаморфозы.

Опять же, мой лозунг и девиз, чтобы люди, которые сидят в зале, понимали, что происходит. Им не обязательно вникать для этого в кухню — вот вы готовите еду, приходят гости, пробуют, восторгаются «ох, как вкусно, а что это там такое?». «Ой, ну там немножко чесночка, немножко того, немножко сего», — но это все кухня. А главное, чтобы ты все это попробовал и сказал — это очень вкусно! Вот это то, что вы хотите слышать, как та хозяйка. Вот и я — такая же хозяйка на этих встречах. Что там конкретно будет и как это блюдо назвать, пока не могу сказать.

— Как вы пришли к такой форме выступлений? Понятно, что это не сразу родилось…

— Не сразу. Идея пришла, когда я работал в Швеции, в городе Шеллефтео — это уже за полярным кругом — где был совершенно замечательный маленький театр. Спектакли шли очень успешно, народ толпился в минус сорок на улице. Люди знали, что половина не сможет попасть на спектакль, но все равно продолжали ждать и стояли просто кольцами вокруг театра.

В Шеллефтео приезжает много людей из пригородов за покупками. Как правило, вначале они ходят по магазинам, а потом разбредаются по ресторанчикам, чтобы перекусить. И вот в театре придумали: вы приходите сюда, получаете тарелку очень вкусного супа, кусок свежего домашнего хлеба, чай или кофе, и смотрите спектакль. Так возникла традиция — каждую неделю днем по воскресеньям давали представление на час. Эти воскресные спектакли пользовались огромной популярностью. Однажды продюсер мне предложил выступить в одно из воскресений. Я согласился, а потом подумал, что я буду играть? Вот вышел я один с тромбоном и дальше что? Что я буду делать целый час наедине со зрителем? И испугался. Я не мог выйти к ним и сказать: «Дорогие друзья, а сейчас я для вас исполню кусочек нового симфонического полотна, над которым работал последние несколько лет…» Я не мог этого сделать. Потому что туда приходят простые люди, лесорубы … и не пройдет этот номер, надо что-то придумать…. Но у меня было время подготовиться, подумать и я пришел к мысли, что нужно сделать нечто в форме встречи.

Подготовил программу на час, с разговорами, шутками, музыкой. И сыграл. И это был колоссальный успех, который в меня вселил уверенность. С тех пор я развиваю этот жанр.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших новых проектах.

— Сейчас я работаю в одном из московских театров. В следующем году там планируется премьера спектакля по пьесе Шекспира «Король Лир». У Лира есть Шут. Шута буду играть я, Шута, который играет на тромбоне.

— Это роль без слов?

— Роль со словами, но очень музыкальная. У Шекспира Шут всегда появляется с какой-то песенкой, частушкой, прибауткой. И мы решили — ведь не обязательно, чтобы он пел, он может и играть.

— На самом деле — это отличная находка. Самуил Маршак, который в свое время переводил «Короля Лира», так писал о роли Шута: «…роль шута невелика. Она почти ничего не вносит в сюжетное движение шекспировской пьесы. Шут только откликается на то, что происходит и на сцене, и за пределами сцены — в современном ему обществе, — откликается то краткой эпиграммой, то целой обличительной тирадой. Переводить эти песенки нелегко. Меткость и ясность суждений, продиктованных народным здравым смыслом, сочетаются в них с причудливой, нарочито дурашливой формой. Философское, этическое и даже политическое содержание песенок шута почти всегда замаскировано, упрятано в загадку, в пословицу, в шутку, как будто бы простодушную и ребячливую. По существу же самый взрослый персонаж в трагедии — именно шут, видящий подоплеку всех отношений и трезво их оценивающий».

— Да, это отличная находка, и я надеюсь, что справлюсь! Я сейчас работаю над этим и обязательно на одном из концертов в Израиле сыграю вещи, которые сделал для этого проекта.

Есть еще один проект, который мы хотим сделать и над которым мы сейчас работаем. Говорят, «Для танго нужны двое», а у нас — «Для болеро нужен один». Я играю Болеро уже много лет и много лет работаю с экраном. В спектакле «Для болеро нужен один», на экране идет запись того, как я играю «Болеро», я стою рядом с экраном и тоже играю «Болеро». Мы играем вместе. И вот мы играем, и мне не нравится, что он — тот, который на экране, играет. То, что он делает — это плохо. Я ему «Что ты делаешь?», а он мне «Нормально, нормально, пойдет, пойдет». А я «Что пойдет? Что ты делаешь, посмотри!». Я ему показываю ноты «Слушай, вот так надо», а он мне «Нормально, все будет». И все это вырастает в большой конфликт, хотя мы продолжаем играть, и музыка звучит. И когда музыка заканчивается, выясняется, что это он сделал так, чтобы получилось оригинально, интересно и хорошо. Это он делает, а не я, и, на самом деле, это я ему мешаю. Этот проект я очень хочу сделать, хочу его снять, то есть, это будет короткий фильм, который в свою очередь, является частью другого большого проекта, который мы тоже собираемся сделать.

Другой проект — намного более театральный, чем иные. Мой дед, отец мамы, во время войны служил на Северном флоте, под Мурманском. Мама родилась, пока дед был на фронте. После шести лет службы он вернулся в Москву. Сохранилась его переписка с моей бабушкой в течение всего этого времени.

У меня есть друг, который живет в Швеции. Я ему рассказал о своем деде. И выяснилось, что его дед тоже служил в армии, только — немецкой. И погиб под Минском. А мама моего друга родилась уже потом. И мы решили сделать спектакль — как бы про нас, про наших мам и дедов. Параллельная история, на самом деле. И вот как это все переплелось. Премьеру планируем на следующую осень.

— Спасибо за интересную беседу, Элиас и удачи вам во всех ваших начинаниях!

— Спасибо и приходите на мои концерты — 30 января в Реховоте, в зале «Викс» института «Вайцмана» и 6 февраля в Хайфе, в зале «Раппопорт».

Билеты на концерты Элиаса Файнгерша 30 января в Реховоте, в зале «Викс» института «Вайцмана» и 6 февраля в Хайфе, в зале «Раппопорт» можно приобрести в кассе «Браво» http://bravo.israelinfo.ru/announce/18526 или по телефону 052-274-0311

Реклама

Ваше мнение

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: